XXXIV. Acapulco. El golfo. Ava Gardner
XXXIV. АКАПУЛЬКО. "ХУЛИГАН". АВА ГАРДНЕР.
Как вы можете представить, у меня есть много забавных историй, связанных с кино. Некоторые из них вы уже знаете из предыдущих глав. Но иногда эти забавные истории очень близки к трагичному. Возможно, кому-нибудь они покажутся неинтересными, учитывая, что все закончилось хорошо. Но, в любом случае, они достойны внимания.
С Авой Гарднер в Акапулько.
Это события, которые могли бы изменить ход всей жизни, но, по воле Судьбы, я отделался всего лишь испугом.
Есть одно происшествие, от воспоминания о котором до сих пор у меня встают волосы дыбом. Очень серьезное происшествие, которое произошло сразу же после начала работы над фильмом “Хулиган”.
Песни к фильму всегда записываются раньше, чем начинаются съемки фильма, и хранятся в коробках, чтобы потом к ним добавить изображение, или playback – (наложение), на техническом языке. Сегодня, конечно, благодаря телевидению, значение этого слова знают даже дети.
У нас был месяц для записи песен. Запись должна была проходить в Париже. У меня тридцать дней, днем больше, днем меньше, чтобы немного подзагореть, для съемок в “Хулигане”. Потому что, по моему мнению, парень из Акапулько должен был быть загорелым.
Я казался сам себе таким бледным, что с большим энтузиазмом взялся за дело.
Мне рассказывали о каких-то лучах, называемых ультрафиолетовыми, с помощью которых достигают бронзового загара в кино. Это было то, что надо. Так как у меня есть черта делать все с большим энтузиазмом – мои читатели уже знакомы со многими примерами этого – я решил, что, если рекомендуется всего несколько минут на один сеанс, я продлю время, чтобы достичь желаемого результата за пару дней и приехать на съемки настоящим парнем из Акапулько.
О да, и как я удивлю всех!
С одной стороны: “Вот вам мои песни для фильма”, с другой: “Вот вам стопроцентный парень из Акапулько. Пожалуйста!”
Да, да…
Такова моя интуиция, которая иногда приносит великолепные результаты, а иногда, благодаря ей, я просто «сажусь в лужу», как и в этом случае. Понятное дело, произошло несчастье.
От одной мысли, что я чуть не ослеп, у меня бегут мурашки по телу.
Я уже говорил, что песни записывались в Париже.
В один прекрасный день, после того как я только что записал “Аве Мария”, мы возвращались на машине домой. Я и директор фирмы звукозаписи, мой очень близкий друг, Мишель Бонет. Он был за рулем, и мы проезжали по Булонскому лесу из студии в отель.
Вдруг я почувствовал ужасную боль в глазах, нестерпимое жжение. Я ничего не сказал Мишелю, отнес все это на счет усталости, потому что уже светало и мы записывали в течение многих часов. Но я заметил, что Мишель смотрел на меня очень пристально, и после каждого взгляда, нажимал на газ все сильнее. Смотрел на меня, ничего не говорил и нажимал на газ.
Жжение в глазах уже невозможно было терпеть.
Эффект ультрафиолетовых лучей начал проявляться уже вечером, когда я пел. В самом центре Булонского леса он достиг своего апогея. Я начал тереть глаза, чесать лицо, у меня все щипало, и из глаз катились огромные слезы. Я попытался взглянуть в зеркало в машине. Но ничего не увидел. Фары проезжающих навстречу машин и фонари парка мне показались чем-то мистическим. Вдруг все подернулось дымкой, как будто внезапно опустился туман. Я решился спросить: “Спустился туман?”
Мишель, который был уже в абсолютной панике, но не хотел пугать меня, ответил: “Да, может быть. Да, небольшой туман. Понятное дело, в это время, в глубоком лесу…”
Я себя почувствовал по-настоящему плохо. Мишель чувствовал себя еще хуже, видя мое состояние, поэтому вел машину с сумашедшей скоростью.
Наконец-то, мы приехали в отель, даже не помню, как я поднялся в свой номер и направился в ванную комнату, посмотреть, что происходит с моим лицом. То, что увидел, точнее сказать, догадался, меня ужаснуло.
Я понимал, что случилось что-то ужасное. Но не смог увидеть себя отчетливо в зеркало. Я должен был ехать в Мехико сниматься. Но, как я мог ехать куда-либо на съемки с таким лицом, которое и на лицо-то не было похоже?
Мишель срочно позвонил офтальмологу.
Врач, увидев меня, пришел в ужас. Он был вне себя. Когда я рассказал ему об ультрафиолете, я думал, он начнет меня бить. Он сказал мне, что я опасный умалишенный. Что я почти что непоправимо сжег свои глаза. Что останусь слепым на всю оставшуюся жизнь. Редко можно увидеть врача в таком состоянии. (Вообще-то, один врач однажды дал мне пощечину, но об этом позже).
Одним словом, этого было достаточно. Я попытался загореть за один день так, как можно было сделать за три месяца. Это могло стоить мне очень дорого. Мои бедные глаза и так были уже достаточно испорчены софитами сцены. Ужас!
Итак, я направился в Мехико с записями песен и с совершено испорченным лицом. Опухший. Настоящий монстр. Playback-то привез… Но я!
С моим лицом ничего нельзя было сделать, потому что это было уже не лицо.
Конечно, так я не мог появиться перед камерами.
Оскорблениям Хуана Хулио Баэна, первого оператора, не было конца. За полдня он обругал меня и так и сяк. Обозвал меня всем. Парижский офтальмолог был просто любезной монашкой по сравнению с ним. Потому что он не имел представления, что я должен сниматься в кино. Что бы он тогда подумал? Что я действительно сумашедший.
“Ну, что же ты наделал, идиот?!” И вдруг мне пришло в голову ответить: “Не ты ли мне сказал загореть немного?” Хуан Хулио абсолютно вышел из себя. “Я никогда, никогда не мог сказать тебе подобную глупость!” (Это было правдой. Хуан Хулио мне этого не говорил. Это мне посоветовали другие невежды. Но самый большим невеждой был я, потому что их послушал). В общем, было много оскорблений, самых обидных, которые мне пришлось выслушать. Когда он исчерпал весь свой репертуар, он сказал мне, уже немного успокоившись, чтобы я ничего не предпринимал, не посоветовавшись с ним. “Я здесь именно для этого”. И так далее, и тому подобное. И закончил так: “Ты не будешь загорать до тех пор, пока я тебе не скажу. И, когда скажу, тоже нет. Договорились?”
Он сделал пробу, но все было напрасно. Просмотрев пленку на следующий день, нам стало ясно, что снимать невозможно. И надо было останавливать фильм, со всеми вытекающими отсюда материальными последствиями.
Съемки были остановлены на месяц по моей вине.
До тех пор пока мое лицо снова не стало моим.
Месяц! Такая Фортуна!
Вокруг все злые, и я не знал, куда мне спрятаться. Конечно, больше всех был обижен я на самого себя. Это был очень серьезный урок для меня. Больше я никогда не совершал подобной глупости.
Иногда забывается, как много нового и как быстро я познавал. Что иногда мне не хватало границ разумного. И это было, по меньшей мере, простительно. Я не хочу оправдываться, просто хочу посмотреть на это с другой стороны. Не для того, чтобы простить самого себя, а чтобы дать этому объяснение.
Надо отдать должное важности времени. Спешка ни к чему не приводит. Невозможно перепрыгнуть через время. Самый худший советчик артиста – это спешка. Время все расставляет на свои места. И опыт тоже приходит со временем.
А я поспешил, очень поспешил, но, имейте в виду, что вокруг меня тоже спешили. Меня заставляли спешить – кто-нибудь об этом подумал? – потому что для некоторых я был просто объект для зарабатывания денег. И, если надо было подталкивать меня, меня подталкивали. И, если надо было обманывать меня фальшивыми фразами или просто не говорить мне правду, меня обманывали безжалостно и скрывали правду бессовестным образом. Сейчас я знаю об этом. И предполагал тогда. Я не дурак.
На роль американки, которая влюбилась в хулигана из Акапулько, которым был я, до того, как это было предложено Ширли Джонс, пригласили другую американскую актрису.
Эта актриса прилетела из Лос-Анжелеса, посмотрела, как выглядели мои появления на публике, со всеми этими мерами предосторожности, которые были необходимы, и тот же час вернулась обратно. Кажется, даже тем же самым самолетом, которым прилетела.
Это правда. Для тех, кто не был предупрежден заранее, это трудно было понять. Но это было. И словами этого не описать! Мне очень неловко об этом говорить, и, если это не были бы воспоминания, я бы этого не рассказывал.
В начале моей карьеры, конечно, не было такой популярности. Но пришел момент, когда я даже не мог свободно передвигаться. Из отеля до съемочной площадки. И со съемочной площадки домой со всеми мерами безопасности. Пресса дала название этому феномену “рафаэлизм”. Я не раз говорил, что это уже выходит за рамки творчества.
Как уже было сказано раньше, первая актриса, приглашенная на роль моей партнерши в “Хулигане”, сбежала, испуганная криками моих многочисленных обожателей, от которых просто лопались перепонки в ушах.
Потом приехала Джонс, как я уже говорил, и, хотя ей тоже не очень нравилось, что меня превозносили, как если бы я был Святой Лурдес, она смогла с этим смириться, так как была настоящим профессионалом, и, более того, Оскар давал ей большую уверенность в себе.
Она меня везде сопровождала, красиво улыбалась, когда видела, что улыбаюсь я, и даже переняла мою манеру поднимать руку в знак благодарности моим обожателям. Я думаю, что в глубине души она ничего не понимала. Но доллар есть доллар, а за свое участие в фильме она получила много денег. По крайней мере, мне так сказали.
В Акапулько я жил на великолепной вилле на возвышенности с прекрасным видом на море. Это было великолепное место с прекрасным садом, но напоминало золотую клетку. Меня сопровождали моя мать и Доминик.
Один из редких дней, когда я мог наслаждаться морем и солнцем.
С одной стороны, моя мать была уже влюблена в Мексику, и, с другой стороны, я не был готов снова пережить то одиночество, которое я чувствовал в Буэнос-Айресе. Но, самое главное, моя мать хотела находиться рядом со своим любимым сыном и строила расписание моих дней с присущей ей пунктуальностью и настойчивостью. Поэтому Рафита как всегда позвонила Григорио Валенштайну. Она была матерью артиста и выполняла свои функции почти профессионально. Эти любопытные альянсы были в то время популярны, артисты с матерями встречались везде.
В те времена в Акапулько в мою жизнь, как взрыв, ворвалась Ава Гарднер.
Она в то время отдыхала в доме, принадлежавшем Фрэнку Синатре в Лас Брисасе.
Мы стали большими друзьями. Первое знакомство было достаточно холодным, но потом переросло с ее стороны в некоторый каприз. Ей нравились моя молодость, моя открытость, моя природная веселость и мое испанское происхождение. (Ава была до смерти влюблена во все, что связано с Испанией).
В те времена она уже почти не снималась, но продолжала быть великой.
Наше взаимопонимание, увлеченность и дружба были такими, что я – уже известно, куда может завести мое самомнение – начал думать, что эта женщина с зелеными глазами и красотой, выходящей за рамки человеческой, была почти влюблена в меня.
Любой вправе воображать все, что угодно, но я уверяю, то, что было между Авой Гарднер и мной, выходило за границы простой дружбы.
На мой день рождения Ава устроила потрясающую вечеринку в доме Синатры и провела весь вечер, буквально, повиснув то у меня на шее, то у меня на руке.
Ава Гарднер была настоящей богиней, и поэтому капризна, непредсказуема и взбалмошна. Она жила с какой-то головокружительной интенсивностью. Иногда у меня было ощущение, что время не существует для нее, а иногда - наоборот. Иногда она начинала пить алкоголь часами, как будто наступает конец света.
В моей жизни было мало случаев, когда я чувствовал такие перепады в настроении, какие пришлось пережить мне с Авой Гарднер.
Она, на тех высотах своей жизни, была окружена всем, а у меня не было ничего. Конечно, она действовала как дива, жила как дива. У нее была очень своеобразная манера поведения, и, если она выбрала кого-либо себе в друзья, то могла позволить себе демонстрировать свою беззащитность, хрупкость и нежность.
Мы везде были вместе. Она вмешивалась, и так естественно, в съемки, высказывала свое мнение, спрашивали ее об этом или нет. Показывала мне позы перед камерой, типы планов, как ходить или как сидеть. Она омрачала существование Ширли Джонс, хотя та очень умело маскировала это за своей улыбкой “чистый Голливуд”.
Аве не было равных на съемочной площадке. Камеры были ее естественным антуражем, и она двигалась между огней, экранов, подъемных кранов и людей, которые все это обслуживали, как рыба в воде.
Рыба, в которой было что-то от акулы, которую надо было бояться, уважать, обожать и ненавидеть, все одновременно, потому что никто не мог предвидеть ни ее движений, ни слов, ни реакций.
У нее был несомненный кинематографический талант, посланный Богом, который всегда заставлял весь персонал смотреть с открытым ртом.
Она хотела руководить мной – с самыми наилучшими намерениями – и почти достигла этого. Я защищался как мог, и, в конце концов, спасся от ее чар. Избавился, это более точное слово, от ее очарования. Это было не так просто, потому что, находясь уже в бальзаковском возрасте, она продолжала быть красивейшей женщиной в мире.
Мы выезжали постоянно в тихие места выпить чего-нибудь, подальше от любопытных глаз. Вначале, Ава развлекалась, восхищенная и удивленная. Она не переставала крестить меня на мексиканский манер по любому поводу. Мы пытались всегда быть незамеченными, но, если в случае со мной это было очень трудно, то с Гарднер это было невозможно.
Ее приводило в восторг восхищение, которое она вызывала, ей нравилось провоцировать огромную популярность, выжимая все до последней капли, наслаждаясь ею.
Мне очень льстило быть ее другом, ее личным капризом. Это была для меня большая честь. Но также я был и мишенью для ее приступов гнева.
Я не забуду Аву до тех пор, пока буду жить.
Ава Гарднер, со своей привычкой делать что либо с энергией урагана, вовлекла меня в одну очень серьезную историю. Она была единственная виновница в самом серьезном происшествии, из всех, что были на съемках “Хулигана”. Ей удалось довести меня почти до крушения моей профессиональной карьеры в кино.
Так же, как это было и с предыдущим фильмом, продюсеры, в основном, из Коламбии Пикчерс, дали мне страховку от всех рисков, которая обошлась им очень дорого. Она предполагала отказ от передвижений за пределами Акапулько. Особенно на самолете. Запрет был категорическим.
Первая ошибка была моя. Я забыл, как рискованно говорить что-то, о чем тебя не просят. Не смог вовремя промолчать, и моя глупость спровоцировала все последующие события. Сейчас все это кажется смешным, но в то время, когда это случилось, я пострадал достаточно! Проклятое событие, виной которого был я!
Я рассказал Аве, что Сара Монтьель, наша общая подруга, будет выступать в Патио, в Мехико. (Патио - это историческое место, также связанное с “рафаэлизмом”, как моя собственная кожа, но об этом позже).
Будь проклят тот момент, когда я рассказал Аве Гарднер о ее потруге Монтьель! Ей засела в голову мысль, что я должен отвезти ее к Саре, что необходимо лететь в Мехико, чтобы послушать ее в живую.
Я, с величайшим терпением, всеми способами, на английском, испанском и даже в письменном виде пытался объяснить ей, что условия страховки запрещают мне какие-либо перемещения. Все было напрасно.
Не знаю, как было с другими, но для меня Гарднер – самая упрямая женщина из всех, которые мне встречались. Она угрожала насильно отвести меня в столицу, убеждала меня и по-хорошему и по-плохому до тех пор, пока мы втроем – Джонс она тоже уговорила – ни сели в самолет из Акапулько в Мехико. Всего тридцать минут полета.
Я предполагал, что устою, что смогу, что мне удастся убедить ее не вовлекать меня в проблемы, что смогу объяснить ей все на повышенных тонах… Напрасно.
Когда я в первый раз сказал Аве, что контракт мне запрещает путешествовать, она меня даже не стала слушать.
И так четыре раза.
В пятый устроила истерику, взорвалась, наговорила грубостей и обозвала меня всякими плохими словами. Гарднер могла обижаться, как ребенок, который не хочет становиться взрослым, а, когда взрослеет, убежден, что обиды и крики являются наилучшим средством для достижения своей цели. Ава - капризная, неразумная, экстравагантная. Кто еще мог так отрицать всякое благоразумие благодаря своей эксцентричности?
Скоро она устала от попыток убедить меня по-хорошему. Ава Гарднер не давала своему собеседнику спуску. Она даже кричала мне, что я не настоящая звезда и не имею понятия, как быть ей. Что я сопляк, сосунок и что она, Ава Гарднер, думала, что я в семь раз больше. А я в реальности оказался патетическим сосунком с моим пищанием, моей челочкой и мамочкой, которая меня родила.
Все это было сказано на пляже в Акапулько, в самый разгар съемок... Мои коллеги остолбенели и наслаждались зрелищем, а я чувствовал, что схожу с ума.
И еще было сказано,что я не должен иметь то, что имею и что она не общается с сопляками, которые даже не заслуживают часиков с Микки Маусом.
И закончила, как если бы интерпретировала главную роль своей жизни: “Ты даже и не крохотная звездочка, мой бедный Рафаэль, в тебе нет того, что должен иметь мужчина, чтобы проявлять свою волю”.
Эва Гарднер пристыдила меня и добилась своего, этими криками, оскорблениями, прессингом. В конце концов, достала меня. Вы меня извините за это слово.
Таким образом, с неспокойным сердцем и с убеждением, что поступаю плохо, в разрез с моими личными интересами и интересами моих уважаемых коллег по работе, я отдался на волю судьбы.
Мы полетели в Мехико, чтобы присутствовать на шоу, которое давала Сарита Монтьель в историческом Патио.
Туда мы долетели нормально, хотя я всю дорогу мучился от угрызений совести и предчувствий, что все это плохо закончится …
В общем, Антония (Монтьель) нас встретила с невероятной радостью и большим дружелюбием, которое всегда проявляла ко мне. Мы посмотрели ее спектакль, поужинали и потом выпили немного. Хорошо, что я не ношу часы, потому что, узнав, сколько времени мы провели вместе в ту ночь, у меня бы случился инфаркт. Одним словом, очень поздно, уже на рассвете, мы возвращались в Акапулько.
Это был первый утренний самолет, и до обеда больше не было рейсов. Мы очень рисковали, это было второе, что меня чуть не довело до инфаркта. Потому что этим самым утром у меня были съемки, и я уже достаточно провинился перед всеми с моим загаром, чтобы еще и не являться на работу вовремя.
И если я сел в самолет в плохом настроении, то вышел в еще худшем.
Возвращение назад было ужасным.
Это был – и остается – самый худший полет в моей жизни. И надо сказать, что я провожу три четвертых своей жизни в самолетах, летая из Секи в Меку, и привык к любым неожиданностям и любым инцидентам.
Тот проклятый самолет вдруг начало трясти так, как будто какая-то сверхчеловеческая сила схватила его за хвост и начала дергать с невероятным образом.
Это были самые ужасные полчаса, которые я помню. И все из-за капризов Авы Гарднер!
Честно говоря, я думал, что это конец.
Попрощавшись мысленно с моей святой мамой, я начал шепотом молить Господа Бога о последней милости. Я приготовился к смерти, как подобает настоящему христианину. Молился. Много. Потел. Еще больше. Начал сквернословить, но вовремя остановился, чтобы не нагрешить еще больше.
Движения, которые производил самолет, сверху вниз и из стороны в сторону, провоцировали такую дрожь в моем теле, что было похоже, что я схватил эту ужасную болезнь, которая называется "пляска Святого Вита". Та, что от танца не имеет ничего и от святого тоже.
Испуганный, в том момент я думал, что это было наказанием за мою неверность одной неизвестной страховой компании, против которой я совершил этот проступок. Небо мне послало наказание. За безответственность. За легкомыслие. За хулиганство. (Я представлял выражение лица моего бедного Висенте Эскрива, когда он получит известие об этом ужасном происшествии). За дурость! Особенно за дурость!
Ава, далекая от всего, спала. Единственное, что могло бы разбудить ее, - только звуки труб Великого Суда...
Ширли Джонс испугалась. Я закрыл глаза, чтобы не видеть ужасный конец и молился до тех пор, пока самолет не коснулся земли. Мы приземлились, целые и невредимые! В Акапулько я еще долго не мог прийти в себя.
Спросил время у Гарднер. Было почти то время, когда мне уже надо было быть на съемочной площадке. Одним словом, спешно поцеловав Аву и оставив ее на попечение местного таксиста, я, взяв Ширли под руку, отправился на другом такси на работу.
Тем временем мои продюсеры снимали кадры на каком-то пляже (точно не помню, каком), я попросил прощения и пообещал им, что больше никогда не случится подобное. Что впредь я буду уважать мои контракты, особенно относительно вопросов безопасности. Что я был уже достаточно наказан за свою ошибку этим ужасным путешествием. Что ни одна женщина не сможет меня «заставить свернуть с пути» и повлиять на мой профессионализм, хоть бы ее и звали Ава Гарднер.
Слава Богу, все это замялось на месте и об этом не узнали в "Коламбии Пикчерс" в Лос Анджелесе. Я мог нормально сниматься.
Я направился к Висенте Эскрива и сказал: «Господин режиссер, я в вашем распоряжении. Мы можем начинать работать».
Перевод Лидии
Опубликовано на сайте 25.04.2011
