За один вечер он завоевывает самую непокорную страну… и подписывает
так много контрактов, как никогда в жизни.
Мы летели в Нью-Йорк. Позади остались его четырнадцать концертов
во Дворце Музыки. Раньше он уже выступал два дня в малом зале Мэдисон-Сквер-Гардена.
Но сейчас ему суждено устроить "помешательство", заставить
двадцать четыре тысячи человек в унисон повторять его имя. Накануне
отъезда он лег очень поздно: он плохо себя чувствовал. Казалось, он
искал предлога, чтобы не ехать. "Я охрип, очень охрип…"
Но никто не мог этого сказать. "У меня болит голова. Как странно
у меня болит голова…" Никто ничего не отвечал ему. "У меня
здесь что-то не в порядке, …. и указывал на желудок. Все мы продолжали
говорить о своих делах. "Может быть, лучше отложим на потом…"
Молчание. "Ну, ладно, я вижу вас ни капельки не интересует мое
здоровье…."
Рафаэль чувствовал себя превосходно, но цифра "двадцать четыре
тысячи" не давала ему покоя. В прошлый раз он выступал перед
пуэрториканцами, мексиканцами, словом, перед людьми, говорящими на
испанском языке. Там было совсем немного янки, некоторые из них подавали
ему одобрительные и ободряющие знаки. Но сейчас… сейчас он должен
был петь там, где в свое время защищал свой титул не кто иной, как
Кассиус Клей, где выступали все приезжающие в Нью-Йорк знаменитости,…
и где наполовину заполненный зал или холодный прием, оказанный публикой,
были слишком заметны. Там выступали "Биттлз", и все артисты,
способные добиться таблички "Билетов нет" В то время Рафаэля
очень волновала эта табличка. Сможет ли он добиться ее.
В самолете, в котором мы летели в Нью-Йорк, он хотел говорить обо
всем, кроме того, что ему предстояло. Он заговорил о кино. Ему хотелось
поставить музыкальную комедию. Он уже думало том, чтобы поставить
ее на театральной сцене, но сделать это на экране ему хотелось еще
больше. Он перебрал своих герое: начинающий певец в " Cuando
tu no estas", артист, потерпевший крах, в "Al ponerse el
sol" , парень, который ищет успеха в "Digan lo que digan",
беспризорный в "El Golfo", священник в "El Angel"…
Ему нужна была веселая, сентиментальная комедия, со всеми присущими
музыкальной комедии номерами, где он мог бы спускаться по высокой
лестнице, окруженной людьми… ( я не мог не вспомнить его фразу: "Я
нахожусь на второй ступени лестницы из двадцати ступеней…") Он
хотел снять "плейбек", который бы длился много минут и не
давал бы публике передохнуть, … нечто наподобие того, что он делал
на своих четырнадцати концертах. Потому что эти четырнадцать концертов
во Дворце Музыки были похожи на дуэль между артистом и публикой. Публика
ожидала, что бык вот-вот поднимет его на рога,… но в тот момент, когда
ею овладевал ужас, Рафаэль делал двойное сальто-мортале. Когда он
составлял программу, песни он помещал по порядку. Сначала "Aleluya",
потом что-нибудь быстрое, затем еще раз быстрее и попурри, кончающиеся
"No vuelvas". ( После "No vuelvas" зрители уже
вскочили на ноги…) Затем четыре-пять помедленней, потом " Jinetes
en el espacio" …. "Ave Maria", "Si, pero no",
" Ella"….(новый взрыв…) "Corazon", успех прошлого
года, … "Jesabel" и "Arco lris" в честь Эдит Пиаф
и Джуди Гарланд…" И когда публика уже уставала кричать, аплодировать
и вскакивать,…. Он пел "Balada de la trombeta". В первый
вечер творилось такое, что песню прерывали четыре раза…Зрители обменивались
впечатлениями, кричали, поклонницы плакали, … АОН продолжал (двойное
сальто-мортале) жаловаться, заставляя "неметь" трубу. Когда
казалось, что дальше уже некуда,…. Он пел "La noche" , и
тогда тысячи рук показывали ему, чтобы он ушел со сцены, иначе он
умрет, у него разорвутся голосовые связки…
И вот этой игрой с жизнью и смертью, постоянной игрой с опасностью,
летящей под куполом трапеции, двойным пируэтом без сетки, Рафаэль
добился того, чего никто и никогда не добивался на сцене: превратил
зал в пласа де торос или арену римского цирка… А это очень трудно,
когда нет настоящих зверей….
Самолет приземлился в аэропорту Кеннеди. Первый человек, с которым
Рафаэль столкнулся, спустившись по трапу, был Гордильо. "Сколько
продано билетов…?"- спросил Рафаэль. "Тысяч семь…"
- "А количество мест в зале…?" Тут он понизил голос: "Около
двадцати пяти тысяч..." - "Но такой зал очень трудно наполнить
до отказа, потому что есть места , откуда плохо видно, потому что…"
Рафаэль не ответил. Всю свою жизнь он придерживался неизменного правила:
предлогов не существует. Он должен наполнить зал. А если не наполнит,
значит им интересуются меньше… Когда это случилось, - два или три
раза в его жизни - ему пытались объяснить это тем, что в этот вечер
по телевидению передавали международный матч,…. Интереснейший фильм….или
соревнования по боксу,…. И именно поэтому люди остались дома, он всегда
отвечал одно и то же: "Хорошо, но ведь у меня достаточно сил,
чтобы победить матч, бокс или фильм…" Когда он наполнял открытый
зал, но публика не вскакивала с мест, на все объяснения: "Но,
Рафаэль, если в десять часов пошел дождь…" Он всегда отвечал:
"Ну и что? А для чего существуют зонтики?"
На следующий день заявлял мне, что он когда-нибудь объявит свои концерты
в каком-нибудь театре, и билеты не будут проданы в первый же день
продажи, он сочтет, что приближается далекий закат. И тогда он даст
отдохнуть этой сцене,….если и при второй попытке билеты не будут проданы
немедленно….
- Для меня не существует предлогов… Или ты заинтересован или нет…
А если ты заинтересован, то должен победить даже стихию, если речь
идет о буре…
Он смотрел на дома Нью-Йорка. Движение было ужасным. Огни светофоров
открывали и преграждали нам путь. Он ничего не говорил, почти прижавшись
лицом к окошку. Я знал, что он думает о тех семи тысячах человек,
которые купили билеты…и о тех двадцати тысячах, которые еще не купили.
Время от времени попадалась огромная афиша - черная с желтым, - объявляющая
о концертах Рафаэля. На афише была изображена его фотография, где
он поет перед микрофоном очень драматичную песню. Он ни разу не повернул
головы, чтобы посмотреть на нее. Он мысленно повторял: "Двадцать
тысяч, еще двадцать тысяч…." Я должен заполнить зал. Я должен
добиться , чтобы висела табличка "Билетов нет"…, чтобы все
двери были закрыты…" Кто-то рядом с ним сказал: "Старик,
совсем не так плохо иметь десять или двенадцать тысяч зрителей.. В
последний раз, когда выступал Гарри Белафонте…" Рафаэль даже
не повернул головы. Он смотрел на дома, на людей, переходящих улицы,…
на негров, белых, высоких девушек,… на только что приехавших в столицу
провинциалов. Он видел огромные автомобили и небоскребы и сверкающие
объявления, которые только-только начали зажигаться. Лампочки тысяч
реклам. Нью-Йорк готовил свою великолепную осветительную пиротехнику
к наступлению ночи.
Но Рафаэлю было не до того, чтобы восхищаться Нью-Йорком.
Его голова была занята цифрами и цифрами. Может быть, он думал: "Я
в соединенных Штатах, и не где-нибудь, а в Нью-Йорке…. Здесь меня
еще недостаточно знают, … количество мест в зале тоже впечатляет…."
Приехав в отель Сан Реджис, он немедленно послал представителя в Мэдисон.
Телефон звонил непрерывно. Он закрылся в своей комнате и сказал: "Завтра
я буду репетировать утром и днем… А сейчас я хочу отдохнуть. Не знаю,
я что-то утомлен,…. И охрип немного,… и голова болит…."
Трубы страха снова протрубили в жизни Рафаэля. За много километров
от родины, в роскошном отеле, артист снова готовился к встрече с публикой.
С публикой, которая говорила по-английски, которая заполняла улицы,
которая была везде и всюду… С публикой, которая устала ото всех и
от всего… С публикой трудной, незнакомой, завоевать которую было очень
важно….
Вдруг дверь комнаты открылась. Кто-то крикнул: "Уже продано двенадцать
тысяч билетов… А спрос не прекращается… И телефон постоянно звонит…
Обстановка накаляется…."
Рафаэль серьезно посмотрел на него и сказал:
- Завтра я буду репетировать утром и днем… А послезавтра мне нужен
Мэдисон Сквер Гарден, полный до отказа. Ведь если нет, что я тогда
делаю в Нью-Йорке?
И он наполнил до отказа Мэдисон Сквер Гарден. Билеты продавались
на черном рынке, и зрители занимали места за полтора часа до начала.
Полицейские отгородили место в центре площадки, где должен был состояться
"матч" Рафаэля. В зале царила атмосфера нервозности, раздавались
преждевременные крики его испанских поклонниц, и у многих девушек
и женщин были букеты цветов. Особенно много было красных роз. В зале
стали гасить свет. Тысячи прожекторов осветили "ринг", где
уже находился оркестр и Маргарет, Джил и Маурин. Дирижер оркестра
сделал небольшое вступление. Крики усилились. Температура зала повысилась
на несколько градусов. И вдруг раздался единодушный крик. Это Рафаэль,
окруженный полицейскими шел к эстраде. Ему не хватало только халата
и полотенца, чтобы быть полностью похожим на Кассиуса Клен. Он должен
был пройти по длинному проходу. Из-за полицейских виднелась его голова
и рука, которую он иногда поднимал в знак приветствия. Он поднялся
по пяти ступенькам, которые отделяли его от "эшафота". И
зал наградил его овацией, единодушной, бесподобной, нескончаемой….,
почти невероятной. Он был одет в черное, глаза светились, и он был
похож на матадора. Он собирался петь много на испанском и немного
на английском. Он собирался сражаться в Нью-Йорке, он собирался завоевать
Соединенные Штаты…. Или умереть на этом ринге, где было нокаутировано
столько знаменитых боксеров.
И когда он выпрямился после поклона, то встретился с двадцатью пятью
тысячами зрителей, сверлящих его глазами. И среди этих двадцати пяти
тысяч человек находились те семь или восемь, которые интересовали
его больше всех: критики. Они, эти восемь, и были ключом к завоеванию.
Это был апофеоз. Крики, обмороки, истерия… Женщины бросали красные
розы в знак восхищения. Иногда на сцену падала шляпа. Мэдисон кипел,
и полицейские больше не могли сдерживать обезумевших поклонниц. Рафаэль
отступал все дальше и дальше от пяти ступенек, ведущих на сцену, он
хотел укрыться за кем-нибудь, за какой-то воображаемой стеной. Но
он не мог. Он был один в центре площадки, и у него не было другой
защиты, кроме его голоса.
Когда он закончил, по-прежнему окруженный полицией его увели внутрь.
Он махал рукой, а один раз обернулся и посмотрел назад. Но на "ринге"
не было его побежденного соперника,…. А весь пол был усыпан цветами.
Красными розами, чтобы быть более точным.
И началась новая пытка: ожидания отзывов критиков. Мы отправились
в "Сардис", чтобы дождаться четырех часов утра, когда выйдут
первые газеты. ( Я уже пережил однажды эту пытку, несколько лет назад,
вместе с Риккардо Монтальбаном. Я находился в Нью-Йорке, когда Риккардо
Монтальбан и Глория Хейвн устроили там премьеру музыкального варианта
"Седьмое небо". Я был на премьере и нашел постановку великолепной.
Не забывайте, что это было в 1954 или 1955 году…. Затем мы отправились
в "Сардис". "Почему бы вам не почитать отзывы завтра,
в спокойной обстановке?"- сказал я. Потому что мнение этой "Семерки
справедливых" и являются ключом к успеху…", - ответил Риккардо.
Наконец, пришли отзывы, и все были неблагоприятными: не нравилась
ни сама вещь, ни музыка. Правда, хвалили исполнителей, хореографа,
но… Все, кто принимал участие в постановке "Седьмого неба",
включая даже тех, кто ее финансировал, прочли эти отзывы с большим
вниманием. Наконец, режиссер сказал: "Ну, что ж, ребята, придется
сворачиваться…" И это была правда, жестокая правда. "Седьмое
небо" было показано в Нью-Йорке всего семь раз.)
В этом случае, однако, возбуждение было гораздо сильнее. Почти все
думали, что судя по успеху, с которым прошел концерт, отзывы будут
великолепными.
Другие, более осторожные, думали, что в газетах появится лишь краткий
отчет. И, наконец, пессимисты полагали, что поскольку концерт закончился
слишком поздно, то до следующего дня ничего не напишут.
Но в Нью-Йорке и газеты и все остальное принимается всерьез. Рафаэль
не хотел ужинать, ему даже не хотелось открывать рот. Четыре или пять
раз он спросил: "Ну, как там газеты….?" Посланный вернулся
в унынии. "Еще не вышли…." Владелец "Сардиса"
сказал: "Не беспокойтесь…. Я уже заказал по двадцать экземпляров
каждой газеты…" Сказано-сделано. Вскоре вошел юноша и сказал:
"Газеты…"
Воцарилось долгое тягостное молчание. Газеты лежали на столе, и наши
взгляды были прикованы к ним. Рафаэль не знал английского, который
он знает сейчас, и не мог прочесть их. Сначала подошел один, потом
второй, третий… Мы набросились на газеты и стали искать театральную
страницу. Газеты были толстыми и их страницы огромными. Мы не привыкли
к такому количеству бумаги. Кто-то воскликнул: "Вот статья…."
и прочел ее про себя. Потом ее нашел кто-то еще. И еще. Но никто не
читал ее вслух. Они облокачивались о стенку, садились спиной к Рафаэлю,
комментировали статью между собой. Наконец, один из импресарио, тот,
который подписал с Рафаэлем контракт, сказал: " Ну, ладно, хватит
его мучить… Отзывы великолепные… Роберт Шерман пишет, и не где-нибудь,
а в "Нью-Йорк Таймс", что у тебя голос лучше, чем у Элвиса
Пресли и у Тома Джонса, …а , короме того, неизмеримо больше индивидуальности
и обаяния…"
Тогда поднялся оглушительный шум. Все стали читать вслух…. Эпитеты
критиков повторялись снова и снова… , люди обнимались, как в новогоднюю
ночь, Рафаэль пожимал протянутые руки, его обнимали, поздравляли.
Газеты валялись на полу, на стульях, под столами… Никто ничего не
прочел ни о Вьетнаме, ни о Биафре, ни о девальвации золота…. Никто
не читал ничего, кроме статьи о Рафаэле.
Были открыты бутылки шампанского, произнесены тосты, все плакали,
смеялись, кричали…
К Бермудесу едва смог пробраться официант:
- Мистер Бермудес, Вам звонят из Лос-Анжелеса….
Когда Бермудес вернулся, его улыбка говорила обо всем.
- Ni?o, меня просили, чтобы ты выступал в Чикаго, Сан Франциско, Лос
Анжелесе, Санта Монике, Сан Антонио… Их нью-йоркские корреспонденты
прочли им отзывы по телефону… Ты ЗАВОЕВАЛ Соединенные Штаты!
